За порогом первозданного ужаса

13 Мар 2010 Критика

Виталий Аверьянов. Рецензия на: Багдасаров Р. В. За порогом: Статьи, очерки, эссе. М.: ЮС-Б, 2003. 280 с.

В книге историка Романа Багдасарова собраны его работы 1995-2002 годов, объединенные концептуально и тематически. Это, во-первых, цикл религиоведческих очерков, освещающих наиболее «нераспутанные», непроницаемые для современного восприятия аспекты традиционного христианства (такие как «инициатическое путешествие», бесконечная эволюция канонов поведения православных юродивых, сверхактуальность эсхатологического прочтения событий своей эпохи, духовный статус воинства и казачества и т. д.). Во-вторых, это цикл о современной христианской живописи, который соответственно можно назвать искусствоведческим (сюда входят статьи о К. Васильеве, М. Потапове, большая работа о семерых художниках В. и А. Харитоновых, Ю. Шмелеве, Е. Спасском, А. Исачеве, В. Провоторове, В. Линицком.). Наконец, в-третьих, это несколько статей, затрагивающих проблематику «почитания Истинного Бога вне Израиля» («Изограф Солнечной империи», «Сфинкс — Феникс»), может быть, наиболее спорную у Багдасарова. Границы между этими тематическими циклами нельзя назвать четкими.

На задней обложке заголовки поднятых в книге тем — способные вызвать интерес даже у далекого от богословия и религиоведения читателя. Таковы, например, темы: «Где находится рай?», «Как стать юродивым?», «Чем отличается воин от солдата?», «Где грань между иконой и религиозной картиной?» и т. д.

Правда, заглянув внутрь, неискушенный читатель вряд ли удовлетворится данными «ответами». «Ответы» ли это в непосредственном смысле? Скорее разработка путей, по которым вопросы все углубляются и углубляются, раскрывают новые свои грани. Сам Багдасаров иллюстрирует это самоуглубление в финальной статье «Загадка как процесс», в которой размышляет о принципе евангельской притчи, или «параболы»: «Можно ли считать евангельские притчи поучениями? Последние должны быть как минимум поняты, а о параболах Иисуса это вряд ли скажешь. Абсолютное большинство загадок, которые Он произносит, остаются неотгаданными. (...) Объяснения Иисуса апостолам вместо полноценных разгадок оказываются очередными загадками, только уже не «параболами». (...) Загадки играют роль постоянного раздражителя» (267).

Статьи Багдасарова и даваемые им ответы на трудные вопросы и «темные» места духовной истории, несмотря на доступный язык и ясную логику, предполагают, во-первых, читателя подготовленного, способного к академическому мышлению (достаточно сказать, что в списке источников и литературы, к которым отсылает автор книги, содержится порядка 400 наименований). Во-вторых, и это условие отчасти противоречит первому, ощутимую пользу от книги получит лишь читатель, способный отречься от усвоенных им познаний и стереотипов, приподняться над наукой и даже богословием, выстроенным по образцам «позитивизма».

Багдасаров зачастую ходит по самому лезвию опасных тем, поэтому практически наверняка рискует ошибиться. Кроме всего прочего, часть помещенных в книге статей — переработанные публикации в популярных журналах (таких как «Эгоист-generation», с которым автор книги постоянно сотрудничает), поэтому Багдасаров позволяет себе большие вольности в лексике и построении речи, не исключая и «слэнга» и «жаргонизмов», непривычных для научной среды. Однако, эта как будто неподходящая к своему предмету лексика, на мой взгляд, не мешает, а скорее делает более эффективным восприятие хода авторской мысли.

Сам Багдасаров формулирует два принципа непротиворечивого постижения истории православной культуры: «1) Воспринимать традицию в неразрывности Священного Писания (текст Библии) и Священного Предания (богослужение, иерархия, догматы, церковная литература и искусство); 2) отличать градации внутри единой по существу традиции: а) исторические периоды; б) локальные особенности; в) внешнюю и внутреннюю стороны учения; г) социальную адаптацию» (42).

В книге «За порогом» читатель будет натыкаться на эту необходимость отречения от привычных стереотипов постоянно. Если он сам (читатель) не стоит на пути переоценки устоявшихся парадигм своего сознания, на пути воссоздания более подлинной «картины мира», чем та, которую он усвоил в своем воспитании и образовании, он может быть возмущен, и не только лексикой, но и содержанием. Таково, например, апологетическое истолкование Багдасаровым средневековых сведений о том, что «новгородцы рай нашли». Если для известного исследователя древнерусской культуры В. В. Милькова в свидетельствах владыки Василия Калики есть замутняющее чистоту христианства преодоление дуализма между небесным и земным, духовным и материальным, то Багдасаров возражает: «Оппозиция «духовное—материальное», принятая в классической немецкой философии, для православного богослова до XIX века не существовала. Вообще, категории, которыми оперировали Святые Отцы, были сложнее на несколько порядков, ибо обнимали не одни рациональные понятия, а весь возможный и невозможный для человека экзистенциальный опыт» (16).

Для Багдасарова очень важны именно метафизические основания традиционного христианства, поэтому наибольшее внимание он уделяет реконструкции средневековой «схемы мира». В работе «Местонахождение рая» дается описание непротиворечивой схемы мира, или его структуры, основанное на топографии Козьмы Индикоплова. В этом описании космология универсальна, неподвижна в своих структурных принципах, условна (поскольку пространственно-временной континуум ухватывается в целом, а не в какой-то «моментальный срез» времени), незавершенна, открыта (разомкнута пред лицом глобальных космических процессов либо сдвигов), не-астрологична (звезды неподвижны, а движение планет управляется ангелами), соразмерна в горнем и дольнем. Багдасаров подробно описывает структурные элементы, стихии и начала, из которых по представлениям древнерусских книжников состоит космос, и приводит убедительные подтверждения воздействия этих представлений на народную космологию, воззрения которой доносятся до нас через фольклорные источники. В этих объяснениях находит свое место и таинственный «земной рай», который проливает свет на загадочные свидетельства древнерусских книг и летописей. Еще одна, ключевая, черта описываемой космологии — теснейшая «взаимосвязь между строением мира и строением человека» (23).

Это, пожалуй, главный тезис, который позволяет говорить о реконструкции целостной христианской метафизики как необходимом и насущном деле современного религиозного сознания. Наиболее разительное отличие средневековой метафизики заключается не в суждениях о плоской земле или количестве и свойствах небесных сфер, но именно в этом аспекте: способности человеческого духа через углубление в себя, в духовный микрокосм, преодолевать пропасть, разделяющую землю и небесный рай, человека и Бога. Традиционная метафизика полагает возможным и желательным такой «скачок», который позволяет через внутреннее делание преодолеть огромное расстояние «поднебесья», практически всю высоту космоса между землей и небесной твердью. Таким образом, понятие «рая» получает у Багдасарова как минимум тройственное звучание: помимо рая над твердью, где обитает Сам Бог с ангелами, существует «земной рай», не затронутый грехопадением человека и всемирным потопом, но также их микрокосмический аналог — сердце праведника. Православная сердечная наука позволяет взять небо молитвенным «штурмом», не прибегая к использованию космических аппаратов и ракетоносителей.

Вообще одной из тайн христианства является его загадочная способность сочетать в себе в различные эпохи противоречащие друг другу метафизические «схемы мира». Однако, эта открытость христианства в истории к различным установкам означает, что в конкретную эпоху (в частности, нашу) мы должны стремится к выработке и прояснению не какой-то эклектичной, смешанной, компромиссной, но определенной и последовательной схемы мира; выработке такой метафизики, которую в примирении полузабытых данных традиции, сведений актуального духовного опыта и «фактов» науки можно было бы назвать адекватным нынешнему состоянию человечества. В противном случае мы вынуждены существовать в своего рода метафизическом хаосе (а это уже никак не способствует христианской жизни). Иными словами, мы вынуждены оставаться заложниками сил, которые проводят в нашу жизнь свои инорелигиозные проекции, чуждые корням нашей духовной традиции и цивилизации, выдавая их при этом за секулярные, а следовательно и универсальные, общезначимые.

Багдасаров наглядно показывает, что устойчивая граница между религиозной живописью и признанной Церковью иконописью исторически подвижна и изменчива. Сам канон церковной живописи развивается. Поэтому крайне ценным и важным для духовной культуры является осуществляемый художником эксперимент и поиск, который далеко не всегда приведет к созданию нового канона, но по крайней мере сформирует среду для канонического творчества и явит в этой среде образцы светского богопознания. Этой мыслью можно объединить большинство работ автора на тему современной религиозной картины. Поэтому перечисленных в начале рецензии семерых художников, которым посвящена работа «Водружение светильника», Багдасаров называет «плеядой российских живописцев, укорененных в традиции и одновременно интегрировавших достижения искусства нового-новейшего времени» (230).

Книга весьма поучительна и познавательна как раскрытие конкретно-символической канвы христианства. Нюансы древних иконописных образов, символов государственности, эмблематика одежды (пояса, головных уборов) и другие подобные детали традиционной культуры говорят для понимания исторического христианства не меньше, чем теологические конструкции. Более того, без этих, на первый взгляд, «прикладных» сторон Священного Предания оно остается решительно неполным. Без всестороннего их исследования и истолкования мы лишаемся не каких-то периферийных частиц традиционного знания, а целых его отраслей, «наук» и «дисциплин», органически связанных с целым традиции.

Поэтому багдасаровские ответы на темы, которые столь привлекательны, но малодоступны для профанического сознания, имеют сущностный смысл. Как определил его сам автор книги, любопытство и интерес представляют собой «ослабленные формы первозданного ужаса» перед реальностью (265). Способность испытывать более глубокие формы ужаса, чем любопытство, — залог успешного духовного совершения.